Лекция «Московский романтический концептуализм: классика как сдвиг»

Словосочетание «романтический концептуализм», по признанию автора этого термина, философа Бориса Гройса, звучит чудовищно парадоксально. Действительно, концептуализм — это эстетика бюрократии, алгоритмическая логика, структурный базис. О какой романтике может идти речь? Романтика — это сдвиг, который проникает в сердцевину концептуализма и порождает аритмию алгоритма, бюрократию, сошедшую с ума.

Для неофициальных советских художников таким «романтизмом», сдвигающим нормативную эстетику концептуализма, стали изыскания в области метафизики, личные сентиментальные истории, а также обращение к классическому искусству. Впрочем, сама классика воспринималась художниками в сюрреалистическом преломлении, словно увиденная в калейдоскопе. Так, одно из ранних произведений Ильи Кабакова — ассамбляж «Рука и репродукция Рейнольдса» — совмещает интерес к культуре репродуцирования классического искусства и хулиганские дадаистские эксперименты.

Для Ирины Наховой колористический код живописцев Ренессанса стал основой ее произведений; для Виктора Пивоварова обращение к барочной эстетике было программным как в его «официальной» практике детского иллюстратора, так и в жизни свободного художника. С иной интонацией работают Комар и Меламид: в качестве героя одной из своих парафикций они выбирают крепостного художника А. Зяблова — фигуру, реально существовавшую в истории искусства, — и с его помощью остраняют штампы и трюизмы советского искусствоведческого языка.

Диапазон отношений художников-концептуалистов с классическим европейским художественным каноном удивительно широк: это и ирония, и пиетет, и сарказм, и трепет, и искренний интерес, и низведение классики до знака в системе официальной культуры. О том, как художники-концептуалисты осваивали мир старого искусства, поговорим на второй лекции курса.